Заха Хадид - возрождение Британской архитектуры

Архитектура потоков — гул бездны и умы в тумане

Архитектура потоков — гул бездны и умы в тумане
Оценить статью

Zaha-Hadid-Superyacht-11К премии Хадид подошла с полностью сформировавшейся новой концепцией архитектуры — флюидной, текучей. Это третий, а если брать в расчет и студенческие эксперименты — четвертый этап ее творчества. От восторженного обмирания перед опытами раннего модернизма и, соответственно, их реплик (неизбежно мало самостоятельных, но уже с «божьей искрой», которую чутко засекли Колхас и Зенгелис) — к яркой, остро персонализированной (родовая черта всего творчества Хадид) деконструктивистской стадии, в свою очередь распадающейся на два существенно различных этапа — неистовая эквилибристика расцвеченных поверхностей и линейных структур, а далее — более взвешенное динамическое взаимодействие колористически сдержанных объемов, затем, с ходом времени, постепенно как бы оплывавших, друг в друга бесшовно переходящих. На исходе прошлого столетия качества текучести обнаруживались в различных модификациях, но неуклонно все более генерализованно. Складывалась иная парадигма, концептуальная модель, отходящая от характеристик традиционной, в том числе и модернистской архитектуры как устойчивой и ясно структурированной объемно-пространственной целостности. Ее три составляющие элемента — масса, пространства и их взаимодействия, связи трактуются в качественно иной модальности и совершенно иной выраженности — исчезла кристалличность разграничений, все сливается, текуче сплавляется. С новым веком пришла иная целостность архитектуры.

Обратим внимание — практически ровно через десять лет после рубежного перехода от плоскости к объему (конец 1980-х) намечается новый рубеж — вначале «струения» форм, например, в павильоне Вайля (1999), а затем уже и откровенные «оплавления», «растекания» и «бесшовные слияния» — вместо ранее однозначно акцентировавшейся призматичности объемов. Этот новый уровень осознания пространства и формы ведет к преобразованию всего репертуара профессии, более того — возникновению вообще иной архитектуры динамики потоков. Это очень важный рубеж, а последствия его перехода начинают проявляться только теперь. Процесс был долгим — годы и годы — и постепенным, вспыхивал, затухал, в отдельных проектах вообще вроде не проявлялся, уходил куда-то в сторону, но накопление нового качества неуклонно шло. И сегодня именно эта тенденция — драматически напряженный поток — определяет архитектуру Хадид.

Векторы развития теперь — в сторону от звенящей радостью «божественной геометрии» раннего Ле Корбюзье. Вообще — от рационально ясного миропостижения Декарта, Платона, Евклида. Иная ориентированность тем не менее нисколько не ревизует завоеваний профессии на традиционном пути, но добавляет, расширяя диапазон мыслимых возможностей, «разрешающую способность» архитектуры. Манят теперь иные ориентиры, далекие от мировоззренческой ясности, кристалличности мышления — туман и душевные бездны Кафки, размытости коллективного бессознательного и архетипы Юнга, темные ассоциации, тайны и символы Фрейда, а в архитектуре — едва успевшая обозначиться пророческая поэтика позднего Корбю с его Роншаном. Архитектура еще не овладевает, до этого пока как до небес, но уже в пути, включается в прощупывание, исследование столь решительно важного в человеческом бытии мира подсознательного. Бездна манит. Влекущая загадка, тайна, трудности постижения и слепящая радость открытия, разлитые вокруг тревога, страх — все модусы проявления экзистенции без труда прочитываются в новейшей архитектуре Хадид. Здесь все сопрягается со всем, вещественные структуры — объемы, формы, поверхности и объемлемое ими, в них и сквозь них пульсирующее пространство, обладающее своей жизнью, но обретающее в трансформациях инобытие. Мягкие оплавленности, взбухающие и опадающие, расходящиеся и опять сливающиеся, и пространство, струящееся по этим ходам и извивам, убыстряющее стремление и вновь утихающее в теряющих динамизм формах. И уже не различишь, вещественность ли очерчивает пространство, или оно своим напором раздвигает массы, изменяет объемы и контуры форм — невнятные колыхания и зовы. В любом варианте все перемешивается в некой неразъемности третьего качества, плазме густого и вязкого формо-пространства или пространства-формы, неизъяснимом единстве текучей и переливающейся среды, одушевленной вовлеченностью человека и только вместе с ним обретающей постижение собственной сущности. Плазма осознанно конструируется на уровне архетипических символов — универсальных, сопрягающих прошлое и настоящее, общее и частное, потенциальное и свершившееся. Она сама — бездна, дорациональна и этим остро волнует.

Это мир, выстроенный не логически, но мифологически — когда стерты границы живого и неживого, антропологического и геологического, необходимого и случайного. В специфической субстанции как бы теряются смысл и привычно важные различения, прежде однозначно ясные и по смыслу своей дуальности, и в самой своей осязаемости, явленности: внутри — снаружи, выше — ниже, стойка — балка, стена — проем, даже левое и правое становятся зыбкими в растекающейся однородности. Сливаясь вместе, «все во всем, любое в каждом», как бы обращаются внутрь себя, «спиной наружу», что вовне — за пределами интереса, главный смысл внутри, в собственных глубинах, в том числе сознания и подсознания вовлеченного человека. Там таятся размытые, а подчас и явные поведенческие императивы, психологические константы и стереотипы, преобразующие своим наличием средовую плазму в особого рода экзистенциальную сущность нерасчленимости субъекта и объекта, вещественность сложной метафизической природы, откликающуюся с разными знаками на человеческие измерения, глубинные шевеления и невнятные зовы души — вообще феноменологические основания личности. Воистину, как у Ницше: заглядывающему в бездну следует помнить, что и бездна вглядывается в него. Тут нерасторжимость, и в какой-то момент вдруг начинаешь себя идентифицировать с этой психологизированной плазмой, а ее ощущать отпечатком, слепком своего глубинного «я». Тютчевское «все во мне, и я во всем» — торжество изоморфности, где все живет по сходным структурным законам — на любых уровнях реальности и даже за ее пределами. Тебя со всех сторон обволакивает, втягивает в непереживаемые прежде психологические глубины и ситуации, засасывает все дальше и по мере погружения приоткрывает иные значения и смыслы окружающего и собственного «я», которые невозможно было априори предположить — своего рода психоделика пространства всегда мятущейся изменчивой души, с другой стороны — новая экзистенциальная и онтологическая сущность, архитектура личностных начал и измерений.