Заха Хадид - возрождение Британской архитектуры

Эксперимент форм

Эксперимент форм
Оценить статью

72861602_06esa6pacМягко говоря, мало кто из критиков и интерпретаторов ее творчества заостряет внимание на этом аспекте. Беспрецедентный эксперимент форм буквально завораживает, замыкает на себя все внимание — распадающееся, разлетающееся, струящееся, текучее. Невиданное. Любые иные грани и смыслы отходят в тень. Но, строго говоря, это, скорее, вопрос восприятия критиков, а не самого предмета. Тоже поначалу полагал, что без этого аспекта у сугубой формалистки Хадид обойдется. Условимся только, что ничего уничижительного, тем более обвинительного и ругательного, в этом определении нет — скорее, даже наоборот. Архитектура как дисциплина — это направленная работа с формой — вещественной, пространственной. Занятия архитектора поэтому в первую голову формальны, форма есть его цель и его инструмент. Соответственно, формалист — это проникший в самую суть и углубившийся в самую сердцевину профессии виртуоз, занимающийся главным в архитектуре — в отвлечении от второстепенностей, частностей. Так вот, оказалось, что у виртуоза-формалистки Хадид без социального аспекта — никуда. Именно этим аспектом она все время и занимается — без всякой ажиотации и педалирования, но впрямую и вполне деловито, если не сказать — буднично, и так же об этом говорит — может быть, не нашими казенными словами.

Такова уж социальная природа архитектуры — оформительницы, устроительницы и украшательницы жизни. Самый зауженный техницист, утилитарист или, как в нашем случае, крайний формалист — уж не знаю, кого еще помянуть, кто чурается всяческих «высоких материй», в том числе, или даже во-первых — всего «социального», на самом деле внутренне с ним связан — неизбежно и неразрывно, всей своей работой то ли над очевидными житейскими нуждами, то ли в кажущихся самоценными играх с геометриями — все это в конечном счете направлено к совершенствованию, облагораживанию человеческой активности, жизни. Одним словом, куда ни кинь, всюду аспект социальный.

В наших головах он часто сводится к самому элементарному — «насущному» — так нас выучили и так действительно было. Социальность в архитектуре понималась как обязательность для всех и всегда разрабатывать типовые проекты примитивного уровня (его диктовала база домостроения) и покрывать всю страну коростой сборных ящиков по этим самым проектам. Опять же, однако, не будем упрощать: на заре хрущевской оттепели типовое и индустриальное было способом, толчком к выходу из безнадежности, послевоенного жилищного кризиса, но все быстро застыло в неизменности и мертвящая хватка бесконечного дурного повтора сгубила архитектуру. Кстати говоря, и темпы, и объемы вскоре снизились (попутно: было намерение отпраздновать 50-летие постановления, направившего на этот путь, — как, интересно, трактовалась его «историческая роль»?). Помню зарубежные делегации начала 1980-х, которые в бытность секретарем Союза архитекторов СССР доводилось принимать, и их преувеличенные восторги по поводу массовости однотипной нашей застройки, отражающей, мол, всеобщее равенство — главную особенность «вашего социального строя». Словесные фигуры не слишком глубоко прятали издевку пополам с презрением к «спрессованной бедности».

То была социальность самого нижнего этажа — уровня «черняшки с солью» казарменного строя. Социальный аспект — вовсе не только количество не важно какого качества. Слава богу, примитив в прошлом — почти. И можно уже задумываться о высших уровнях, духовных измерениях архитектуры. Опять будоражит воображение магический кристалл и отражение картины мира. Недосягаемо высокие, отвлеченные понятия, теоретические, но начинаются они на самом деле близко, рядом — в собственном неудобном и стоящем против окон уродливом доме, постоянно отравляющем настроение — и это надолго, если не навсегда — для отдельного человека. Общество, абстракция и ответственность перед ним — тоже, не в пример отношению к конкретным людям и другим, что придут за ними.

Архитектура воспринимается не только глазом-фотоаппаратом, но всем естеством человека, чуть ли не тактильно воздействуя на психику, сознание, воображение. В этом ее сила и трагедия — невозможно, как книгу, отложить в сторону, действует постоянно. Суть вопроса — как действует? Если не «так» и не «то», не узнает человек отражаемого в кристалле мира и самого себя, воздействие архитектуры нулевое или вовсе негативное. Можно лишь сожалеть, но таковы уж возможности ее выразительных средств, что не часто она выходит на уровень художества «говорящего». В восприятии «человека улицы» его обычно обступают всего-навсего громоздкие каменные конструкции, постройки. Язык архитектуры действительно труден, и в массовом сознании она чаще всего остается немой материальностью. Потрясающий образ раннего Маяковского — улица, которая корчится безъязыкая, ей нечем кричать и разговаривать. Прямо-таки библейский по силе и, можно сказать, непосредственно по теме. Он был по-звериному чутким и к тому же не чуждым архитектуре — коструктивистской — этот как бы списанный сейчас со счетов гений поэзии начала прошлого века, и можно сказать, пророком был, вспомним его «грядущий шестнадцатый год» — всего на один обсчитался, в историческом масштабе точно углядел. Не устану повторять, сокрушаться, как много мы теряем, что не привыкли «рифмовать» архитектуру с поэзией, выявлять ее какие-то особые черты и нюансы через и в сопоставлениях с иными искусствами. Ведь в сравнении с ними архитектура, особенно для не очень изощренного сознания, герметична — действительно, «просто постройки». А таким косвенным, окольным путем — через другое — разглядишь в ней много больше и тоньше, чем прямо, в лоб. В сопоставлениях кроется огромный резерв познания и интерпретации.

Что касается конкретно Хадид, то преодоление «безъязыкости» — ее первый и ярко реализуемый интерес. Социальность разлита по всей вертикали ее творчества. Возьмем главное у нее — решительный маневр ее проектного метода: «отложенная функциональность», «потребитель в скобках», выведенный из поля внимания, — все с очевидностью и исключительно для полнейшей свободы эксперимента форм, но — обратим внимание! — сам этот эксперимент ради «еще более высокой функциональности», «иных содержательных уровней и порядков». Потом, с этих новых уровней, на которые единственно позволила подняться вновь изобретенная ею форма, она и выступает с развернутыми предложениями, как целесообразно уточнить и эффективно пересмотреть функциональные программы. И это, как правило, ведет к успеху — обо всем этом уже шла речь, и это есть в чистом виде озабоченность социальными аспектами.