Заха Хадид - возрождение Британской архитектуры

Идея текучих пространств

Идея текучих пространств
Оценить статью

250a0641fb6566867d6b47ea504ca45fФанатично преданная идее текучих пространств, взаимного проникновения города и здания, она и здесь развивает идею. Стекла входного этажа взаимно распахивают интерьер и улицу. Ощущение, что «внутри» и «снаружи» как бы меняются местами, а одни и те же элементы воспринимаются по-разному. Весь первый этаж ориентирован наружу. Пределом восприятия изнутри становятся здания напротив, а автомобили, газетные киоски, вся жизнь и ландшафт улицы приобретают статус выставочное, включаются в музейный ареал. Наверху, наоборот, галереи отсечены от города, глухи и ориентированы внутрь. Горизонтальный уровень улицы становится полом входного лобби, у дальнего внутреннего предела мощным изгибом, гигантской выкружкой переходит в стену и уже в этом качестве пронзает вертикально здание доверху вместе с коммуникационной системой лестниц, пандусов, рамп, внутри высокого освещаемого сверху атриума. Эту единую загибающуюся поверхность Хадид назвала «урбанистическим ковром» — демонстрационный жест связи здания с городом и переориентации общего горизонтального движения в вертикальное — ведь эскалаторы и лестницы могут рассматриваться и принадлежащими улице, системе городских коммуникаций, транспорту, в конце концов.

Решение Хадид — концептуально точный ответ на классическую по нерешенности проблему урбанизма, прежде всего — центров американских городов. Выразительные пространства скоплений небоскребов реально оставляют человеку лишь нижний уровень города — улицы, лобби. Горизонтальное и вертикальное движения обособлены. Интуитивно ощущая и стремясь преодолеть этот недостаток, еще пионеры авангарда создавали визионерские проекты, где город получал связи и выше уровня земли. Наиболее известный пример — фильм «Метрополис» Фрица Ланга (1926). Но это лишь кинодекорация, подобные модели никогда не были реализованы. У Хадид — инобытие неосуществленных идей авангарда: горизонтальное ориентирование здания в пространстве дополняется вертикальным и именно туда перенаправляется поток активности. «Урбанистический ковер», вообще вся игра с прозрачным нижним уровнем делает все более трудной возможность определения — где кончается город, а где начинается здание. Внутреннее и внешнее начинают перемешиваться, разделять одни и те же качества, возникают такие гибриды как наружное лобби, внутренняя плаза, а теперь еще — вертикальная улица.

Однако и это еще не все. Заданная городским планом регулярная сетка колонн и ограждений перестает внутри ощущаться таковой. Диковинные углы ромбовидных сечений опор — 65° и 115° — подхватываются линиями полов и потолков. В столкновениях с прямоугольной системой рождаются головоломные пространственные эффекты. Воспоминания о безумном Борромини уместны, оказывается, не только у Гери. В многосветном атриуме грузно взлетает и парит мощная пиранезианская лестница — скала реджия с невероятно длинными маршами очень пологих уклонов. Каждый марш весит 15 т и настолько велик и тяжел, насколько позволял ресурс подъемных кранов. В плане марши обоих направлений опять же скошены, но вне какой-либо корреляции с косоугольностью опор. Отрешенный, без прикрас и проемов бетон верхних галерей и крутые, как в бездну, провалы в атриум. А внизу — атмосфера со всех сторон обстроенной, опоясанной балконами итальянской пьяццы — идея экстерьеризации интерьера. И в этот контекст невероятно, диссонансом врезаются мотивы стальных мостов Огайоривер, которые при въезде в Цинциннати, — сварные швы огромных по длине косоуров оставлены в первозданной брутальности. Осознанный гибрид европейских и американских кодов.

Изощренная архитектура не вступает тем не менее в конкуренцию с выставляемым в музее искусством. Напротив. Как своего рода экспонат, она тоже встраивается в демонстрационный ряд, преисполнена той же непредвзятостью, и в музее, где нет собственной коллекции и демонстрируется искусство «последних десяти минут», формирует уместный настрой: ничего стабильного и привычного, можно ожидать чего угодно. Обманчивая, на самом деле трудная простота, запутанная ясность — свободные взлеты в пустоте, неожиданные углы, пересечения и вырезы, разного вида скошенности в горизонтальной, вертикальной, наклонных плоскостях. Причины их возникновения загадочны. И не стоит их пытаться разгадывать, как и причинность в современном искусстве. Верь тому, что видишь, и решай, насколько это хорошо. Чистая интуиция, озарение, ход руки — все нужно воспринимать как данность и включать в новый опыт эстетического постижения и поэтизации мира, предлагаемый Хадид.

Ее особая тайна — даже внешне совершенно не аффектированная архитектура, подчас как бы нарочито сдержанная, приглушенная, все равно исполнена какой-то мрачноватой грозной красотой. В самом ее дисциплинированном, жестко градостроительно обусловленном объекте, каким является Розенталь-центр, совершенно ясны, открыто заявлены эстетические установки архитектора. Она дискутирует с частью радикальной архитектуры, где конструируются декларативно «новые миры», а в самозабвенном размахе жестов не до «полировки деталей». Архитектуре коммерческой, которой абстрактные идеалы прекрасного вообще ни к чему, главное быть «в рамках» — норм, сметы, стандартных предпочтений. «Многие, — говорит Хадид, — действительно утверждают, что этим не озабочены. По большому счету, это не правильно. Естественно, архитектура должна функционировать. Но и давать толчок, задевать. Она обязана быть возбуждающей. Понятие прекрасного — о’кей, равно как и безобразного. Но красота вовсе не должна быть убаюкивающе удобной, она может быть и вызывающей, бравирующей». Кредо мастера. Ее архитектура опаляет воображение. Действительно — ожог красотой.