Заха Хадид - возрождение Британской архитектуры

Притцкеровская премия Хадид

Притцкеровская премия Хадид
Оценить статью

89Объявленная в начале 2004 года Притцкеровская премия — Олимп архитектурного успеха — и только завершенный Луис и Ричард Розенталь-центр современного искусства в Цинциннати, США, обсуждались одновременно. События взаимно отсвечивали комплиментарностью, качеством исключительности. Самая значительная к тому времени постройка, к тому же — первая в Америке. В центре города с даунтауном не менее плотным, чем в Нью-Йорке либо Чикаго. Опять же ее первый художественный музей. С другой стороны, первый музей в США по проекту архитектора-женщины. И особый разворот — за всю историю престижную премию в первый раз присудили не мужчине. Имела место, однако, не только комплиментарность.

В конкурсе 1998 года из 97 предложений выбрали вначале три. Д. Либескинд и Б. Чуми, упражнения в узнаваемых манерах, и Хадид — проект, как всегда, неожиданный и, что важно, обещавший варианты развития. Ясное, казалось бы, дело. Тем не менее — репутация «бумажного» архитектора, «непригодна к строительству», вообще трудная персона. Дали себя знать и другие, в терминах сегодняшней политкорректности, виды дискриминации. Сомневались — женщина, осилит ли уровень Бильбао — Гери был тогда на устах. Вытянет ли ношу шедевра, пусть и уникальный талант, но женские эмоции и все такое, не спасует ли в ответственный момент. И, в довершение всего, «самое тяжкое» — национальность, из Ирака родом, тень арабского мира зависала над городом, где искусство традиционно патронировали еврейские семьи… Благо, никто не мог предвидеть нью-йоркских событий 11 сентября. Решила вопрос блестящая интерпретация программы, оригинальная собственная трактовка особенностей экспонирования современного искусства.

Беглое первое впечатление от Розенталь-центра — вроде старомодной «тельняшки», уступчатость, возможно, от Уитни-музея М. Брейера. Но уже со второго взгляда ясно — настоящая архитектура, более того — явление. По-своему тонкое и сложное, без аффектации и экзальтированных жестов. Последнее — не очень характерно для Хадид, скорее — «очень не». Властно сдерживало окружение, стандарт планировочной решетки американского города. Сложный контекст — контраст этажности, стилей, от эклектики начала прошлого века до зрелого модернизма, рядом через улицу — Ароноф-центр С. Пелли. «С точностью сейсмографа» уловила Хадид контекстные характеристики. Появился «хороший сосед по участку» — несколько «в своем роде», но крепко себя сдерживающий. Критиков ставит в тупик грузная массивность — у Хадид, которая в течение десятилетий поражала парением антигравитационной архитектуры. И обузданность энергии — это не обычный разряд молнии, но мощный генератор, напряжение копится и распирает изнутри. Кстати, в интерьере неизмеримо больше «настоящей Хадид» с ее струящимися пространствами, летящими формами. Трудная рельефность наружного массива покоится на хрупком стекле нижнего яруса, впечатление двоится, здание представляется устойчивым и неустойчивым, проницаемым и глухим. Снимается ощущение коробки в коробчатом окружении. Упругая пластика ярусов мощна, хотя едва обозначена, оставаясь в характере урбанистической текстуры застройки — редкая профессиональная деликатность, жест мастера.

Всего семь, правда, высоких, этажей. На углу. Царство прямоугольное. Продольный фасад — серия четырех разной длины друг над другом с перебивками расположенных блоков — параллелепипедов. Просверкивают узкие горизонтальные полоски стекла, так же заглублены стеклянные плоскости первого, входного этажа-аквариума и третьего — офисы музея. Сильный образ: Манхаттан, американский город конкурирующих небоскребов, положенный на бок. Метафора, западающая в память. Могучие силы давят изнутри, и бетонные блоки как бы начинают натужно разворачиваться, выталкиваться с разной косиной по отношению к «красной линии». Все это чуть-чуть, едва-едва, но вполне улавливается, смягчая жесткую правильность геометрии. Любимый вербальный образ Хадид — нежная сила. Один из горизонтальных параллелепипедов в черненном алюминии косым срезом нависает над поперечной улицей — без особых к тому оснований. Просто чувствуется, что так лучше — жест самоидентификации, всегдашней готовности поступать не только по расчету и логике, но и по прихоти, интуиции художника.

Боковой фасад, торцовый — супрематическая композиция. Зависающие кубические формы — торцы параллелепипедов главного фасада, один из которых, естественно, черный и скошенный. В принципе, кристально-ясное структурное решение — единое трехмерное целое в двух проекциях. Прочтя одну, понимаешь другую. Легкое пошатывание от нюансных сдвигов главного фасада сменяется натуральным головокружением от фасада бокового — парящие кубы, скос черного и косые тени, по-разному падающие на каждый. Виртуозная простота решения угла заставляет критиков вспоминать Браманте и Миса. В целом, супрематизм фасада — «исполненный крепкого сардонического юмора жест Казимира Малевича в сторону Сезара Пелли».