Заха Хадид - возрождение Британской архитектуры

Путь к пику карьеры Хадид

Путь к пику карьеры Хадид
Оценить статью

v-katare-k-chm-2022-postroyat-stadion-vlagalishhe_44248_1Родилась Заха в 1950 году в Багдаде. Широко мыслящая, прозападная семья, отец в свое время учился в Лондоне. Я понимаю, говорил он, мир изменился, и единственный паспорт, открывающий путь к успеху — образование, и не только, чтобы зарабатывать больше, — оно отворяет дух, чтобы создавать многое. Я выросла в атмосфере модернизма, утверждает Хадид, в традициях предвкушения грядущего, стремления действовать самыми прогрессивными способами. Никакого исконно исламского образования. Училась в христианской школе, «у монахинь», но будучи мусульманкой, была вне круга религиозных предметов. В школе были и девочки-арабки, и еврейки, и разных национальностей европейки — настоящий интернационал как образ жизни. Светское образование вровень с братьями — не делалось различий. Больной вопрос, трудно женщине в царстве мужчин — в архитектуре. Считает, что женщину все еще не принимают. «Когда на тебя открыто нападают, можно защищаться, но когда ежедневно обращаются как с мухой, это тяжело». Женщине не доверяют — или постоянно критикуют, или опекают, ибо держат за неспособную. Думают, что чересчур эмоциональна, иррациональна. Мои лучшие студенты, вспоминает, женщины, но в проектных бюро они уже не могут так быстро развиваться — «это подрывает дух, когда тебя все время вбивают в женскую колодку». Бессчетное количество раз ее спрашивали об отличиях женской архитектуры — она тему отводит, ибо считает, что уже в самой постановке вопроса таится зерно дискриминации.

Безусловно, не хотела стать домашней хозяйкой — традиционный удел мусульманской женщины, вспоминает Хадид. Всегда была в ауре архитектуры, искусства, но непосредственно занималась иным. Углублялась в прикладную математику и логику, в связи философии с физикой. В 1971 году завершила математическое образование в Американском университете Бейрута. Собиралась продолжать учебу в Швейцарии. Но архитектура сманила — вспоминает, что еще в одиннадцать лет, даже толком не зная, как называется профессия, хотела стать тем, кто придумывает дома.

В 1972 году она уже в Лондоне и — не без приключений — в прославленной школе Архитектурной Ассоциации (АА). По ее словам, это был период хаоса и обновления системы образования – шел трудный большой (Вентури) поворот архитектуры. Но всегда были люди, которые могли подсказать, направить, нужно было только их найти, а для этого «точно знать, чего хочешь, сфокусироваться» — тоже хорошая выучка, жизненная в том числе. На третьем курсе руководителем был Леон Крие — эрудит, обходительный, чуть ли не дружили, — но была категорически не согласна с историзирующей линией. Уже обозначились и будущие жизненные сложности — платья и украшения, в том числе собственного дизайна, смущали непривычностью. Ее считали «арабской дочкой», богатой наследницей, актрисой, между репетициями «заскочившей в архитектуру». А она упорно гнула свою линию, жила, как считала нужным, и трудно — вопреки непониманию, неприятию — углублялась в профессию. На четвертом году появился Элия Зенгелис — он первый, вспоминает Хадид, понял и остался одним из немногих ухватывающих, чего я хочу и что пытаюсь. Через несколько месяцев подключился Рем Колхас — он тоже понял, невзирая на интуитивизм исканий. Молодые преподаватели упивались, бредили супрематизмом — в своей национальной, голландской версии, — группой Де Стиль, русским супрематизмом, Малевичем — как Колхас об этом рассказывал! И весь мой четвертый год, вспоминает Заха, был насквозь экспериментальным, поисковым, а авангардные наставники поощряли представлявшееся им близким. «Школа часто разочаровывала, но эти двое были принципиально не догматичны и давали развивать идеи без ясного итога, впрочем, они, вероятно, знали итог, но нам, студентам, не говорили. Это важно — самому пройти путь исследования, открытий, постижений».

Выдержка из преподавательского отчета Колхаса: «Работы Захи в течение четвертого и пятого годов были, как ракета, которая начинает медленно, но затем постоянно, набирать скорость, возносясь по своей траектории. Сегодня она планета, на собственной неподражаемой орбите. Такой статус имеет свои отличия и сложности: в силу яркости и страстности ее работ невозможно иметь обычную карьеру. Она обязана перед своим талантом рафинировать и развивать его в ближайшие годы. Это будет наслаждение и честь, если мы сможем быть вовлечены в этот процесс».

Уже на четвертом курсе наставники поведали, что полагают ее одной из немногих, кто понимает, что хочет сделать, а она, вспоминает Хадид, все еще не представляла, хорошо или плохо работает. Образовалось редкостное трио, скрепленное, как говорит, телепатическими узами — еще не до конца высказанная мысль тут же подхватывалась и развивалась — уникальное единство. Естественна дальнейшая совместная работа. Сразу после отличного окончания (премированный дипломный проект) стала полноправным партнером ОМА — только что организованного Зенгелисом с Колхасом проектного бюро неосупрематической направленности. Вскорости «по наводке» Колхаса начала преподавать в Архитектурной Ассоциации. В ОМА осознала, что лучше в определенное время делать одну работу, но хорошо. Активно участвовала в конкурсном проекте расширения Нидерландского парламента. Считается, что слишком яркие ее фрагменты «выбивались». П. Кук более определен и жесток в оценке ситуации. «Все держалось вокруг их проекта расширения…, который, несомненно, имел невероятное сходство с ее собственным (дипломным) проектом Музея девятнадцатого столетия, и в высшей степени интересна химия, с помощью которой созвучия затушовывались…». Как бы там ни было, через два года оставила ОМА, необходимо «самой найти себя», полагала, что расстается временно, и потом опять будут вместе, однако «…мы остались друзьями, но с собственными дорогами». И еще вынесла убежденность, что нельзя обособляться и уходить в себя настолько, чтобы каждое стороннее суждение воспринималось как атака, что нужно работать с критичными людьми, «иначе это дураченье самого себя, что все отлично, хотя этого и нет».